В КАЮТЕ ЛОЦМАНА,

или

СКВОЗЬ ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС — НА ГРУЗОВОМ СУДНЕ

ПО ЧЕРНОМУ, ЭГЕЙСКОМУ, ИОНИЧЕСКОМУ, МРАМОРНОМУ

И СРЕДИЗЕМНОМУ МОРЯМ, АТЛАНТИЧЕСКОМУ ОКЕАНУ

И РЕКЕ МИССИСИПИ

(судовой журнал пассажира)

 

 

 

20 ноября

 

Одним из моих первых вопросов Борису Ивановичу Щербаку, капитану сухогруза “Академик Благонравов”, на котором мне и моей жене Вале предстояло плыть в Соединенные Штаты, был такой:

— А какой груз вы будете везти туда из Советского Союза?

— Двух пассажиров: вас двоих, — ответил Борис Иванович.

— И больше ничего? — удивился я.

Как член Союза журналистов СССР, писавший в последние годы преимущественно на экономические темы, я прекрасно знал, что актуальной проблемой современного советского транспорта — железнодорожного, автомобильного и др. — является предотвращение пустых рейсов в один из концов маршрута. А тут громадное судно[1], водоизмещением в 66000 тонн, с 40 человеками экипажа, более трех недель будет везти на другую сторону Земного шара лишь нас двоих: меня и мою жену. Поразительная бесхозяйственность!

— А обратно? — спросила Валя.

— Из элеватора под Новым Орлеаном мы загрузим 50000 тонн кукурузного зерна, — ответил Борис Иванович, — и повезем его в Советский Союз.

Час от часу не легче: даже не пшеницу, — а кукурузу!

Я знал, что Советскому Союзу каждый год все больше не хватает собственного хлеба — в то время как царская Россия была одним из главных в мире экспортеров хлеба; но вот что у нас не хватает даже кукурузы, — этого я и не подозревал. Ведь Хрущев поднял целину и, казалось, завалил страну кукурузой, — и после всего мы, оказывается, вынуждены еще ввозить ее из Соединенных Штатов!

У меня сразу же иронически сформулировалась в уме цель этого рейса: Советский Союз отправляет в Соединенные Штаты меня и мою жену — в обмен на 50000 тонн кукурузы.

— А чтобы пустое судно не сильно раскачивало во время шторма, — объяснил также Борис Иванович, — мы набираем в трюм из моря так называемую балластную воду.

— Ага, значит в Соединенные Штаты вы везете нас двоих и воду, —подытожила Валя.

— Черноморскую, из-под Одессы, — уточнил я.

 

S — профессор кафедры русской литературы K-ского университета[2]. Лет 15 назад он эмигрировал из Советского Союза в Соединенные Штаты, а до этого жил в Одессе, и мы дружили. И вот после двух десятков лет жизни на противоположных сторонах Земного шара, б`ольшую часть из которых мы не переписывались — для меня это было бы небезопасно, — наконец-то, появилась возможность встретиться: S организовал мне вызов от K-ского университета для чтения лекций, и я еду к нему.

Еще с одесской поры своей жизни он в курсе моих филологических и писательских интересов — и, естественно, мне хочется показать ему лучшее, что я написал за эти годы. Конечно, не без надежды, что хоть что-нибудь удастся опубликовать в Соединенных Штатах: на Родине меня публикуют лишь как журналиста, — а мои стихи, художественная проза и научные ста­тьи практически не публиковались.

 

Что можно и чего нельзя в этой стране, в которой совсем еще недавно было запрещено все, что специально не разрешено? Я, писатель и поэт, журналист и исследователь, впервые в жизни еду в США — еду по приглашению университета для чтения лекций. И вот я не знаю, что мне разрешат брать с собой, а что не разрешат — как будто я бесправный крепостной!

У меня с собой на 50 американских долларов больше, чем нам официально обменяли в Одессе перед выездом, — на те $50, которые четверть века назад подарил моему отцу дядя Вартан, приезжавший в Одессу в гости из Лос-Анжелеса (а отец, на всякий случай, одолжил сейчас эти доллары мне). Так можно или нельзя мне брать с собой эти доллары?

Мы взяли с собой и несколько лишних советских десяток, кроме тех 3+3, которые разрешается брать зарубеж с загадочным запретом их тратить: лишние десятки нам посоветовали взять в пароходстве, чтобы оплачивать на судне радиограммы, минеральную воду и т. п. Но членам экипажа тоже запрещено возить лишние деньги, и поэтому эти деньги пока остаются у нас — значит ли это, что мы занимаемся контрабандой?

Кроме разрешенных двух бутылок водки и двух вина, у нас еще бутылка армянского коньяка — это ли не контрабанда?

Я еду читать лекции, а беру с собой, кроме рукописей для лекций, также мои собственные стихи и прозу, — а разве можно это без цензуры?

В день отплытия у трапа судна стали два пограничника с автоматами в руках: один на причале, другой на борту — после таможенного досмотра судна сходить с него никому не разрешается. А как же быть, если что-нибудь нам не разрешат брать с собой — куда это девать, подарить таможенникам? Не слишком ли это жирно: $50, бутылка коньяка? Или это должно изыматься в пользу государства?

На всякий случай, я договорился с отцом, что он будет ждать дома у телефона и в случае необходимости сразу же приедет на своей машине “Жигули” и — если его пропустят в порт, а это тоже проблема — заберет неразрешенное.

Из-за всех этих ”мелочей” мы с Валей — в большом нервном напряжении — ждали таможенного досмотра нашего багажа, сидя в отведенной нам каюте.

 

Советский таможенник взял у нас паспорта и ушел с ними, а потом пришел уже с печатями в паспортах о таможенном досмотре. Но его заинтересовал один нюанс:

— Что это за дата стоит в американской визе: 31 октября 1989 года?

Я взял паспорта. Действительно в визе две даты: 2 октября — это дата выдачи визы в посольстве и 31 октября — а это что же? Никаких поясняющих эту дату слов я не нашел.

— Может, эта дата означает, до какого срока вы имеете право въехать в Соединенные Штаты? — предположил таможенник.

— Не может быть, — испугался я, — они ведь прекрасно знают, что у нас по году ждут билета на самолет, не могли же они дать мне всего лишь 29 дней?

Таможенник ушел, а мы с Валей стали лихорадочно искать ответа на его вопрос: что означает эта дата? Неужели нас действительно могут не впустить в Соединенные Штаты? Неужели это конечная дата въезда?

Может, американский бюрократ в посольстве специально подложил нам такую свинью?

 

На стоянке судно подключают к телефонной сети порта, — и, воспользовавшись этим, с телефона вахтенного матроса я позвонил отцу:

— Все в порядке. Кормят отлично, Валя даже оставила половину жаркого. В 1300 отплываем. Будьте все здоровы.

— И досмотр уже прошли? — с надеждой спросил отец.

— Я же говорю, все в порядке.

— С этой минуты начинаю отсчитывать время до вашего возвращения, — сказал отец.

(Увы, он так никогда и не дождался нас, — но это уже тема другой, не написанной пока повести).

 

Из “Судового журнала” (официального):

“Гавань порта Одесса. Провизии на борту — на 2 месяца, экипаж — 40 че­ловек, пассажиров — 2 человека. <...>

1605. Дали ход, переменными ходами и курсами под проводкой лоцмана и по указаниям капитана следуем из порта Одесса.

1610. Начали разворот носом на выход из порта.

1617. Закончили разворот.

1625. На траверзе[3] — маяк Воронцовский, пересекли границу порта, перешли на карту ? 35110.[4]

1635. Лоцман сошел с борта, замечаний нет, спустили флаг Н[5], буксиры свободны.

Ориентиры: Мыс Ланжерон, мыс Большой Фонтан, маяк Санжейский, маяк Змеиный.

В течение вахты сигналов бедствия не поступало”.

Судно отчалило не в 1300, как планировалось, а в 1700. И все это время мы с Валей не могли окончательно успокоится, боясь — прочное воспитание страхом! — что таможенники или пограничники вдруг что-то надумают, возвратятся и перед самым отплытием ссадят нас с багажом с судна. Прожив всю жизнь под железной пятой тоталитаризма, нам уже не верилось, что нас, невыездных, не лучших национальностей, беспартийных, тоталитаризм выпустит, наконец, за — лишь частично разрушенный пока — железный занавес. Птичка всю жизнь прожила в клетке, и ей не верится в свободу даже тогда, когда дверца клетки вдруг приоткрылась.

 

МЕНЮ

Обед: суп овощной, жаркое по-домашнему, компот

Ужин: винегрет, рыба жареная, компот

Вечерний чай: вафли, масло, чай

 

 

 

21 ноября

 

Сегодня утром я и Валя впервые проснулись за пределами сухопутной границы СССР. Для Вали это — впервые в жизни, меня же в детстве, в возрасте девяти лет, родители брали однажды с собой в Румынию (в города Галац, Бухарест и Констанца), — но вот взрослым я оказался зарубежом впервые. В нашей социал-крепостнической, строго кастовой стране мы относились к невыездным, в том числе и в тот сравнительно недолгий период, когда я уже был членом Союза журналистов.

К нам в каюту пришел 1-й помощник капитана Валерий Анатольевич Лепин — до нынешнего года его должность называлась “замполит”, а фактически это то же, что и “комиссар”. Мы — я, Валя и он — пробеседовали часа полтора: о неполадках в каюте, в которой нам предстоит прожить три недели (нет лампочки над койкой, чтобы читать перед сном; постоянно капает из душа; барахлит входная дверь), об особенностях рейса (29 ноября планируется придти в Лас-Пальмас, где будем стоять два дня — для чистки днища и снабжения продуктами). Он интересовался также творческими целями моей поездки в Соединенные Штаты: лично ли интересовался или по чьему-то заданию — не знаю.

Как раз подошло время обеда в кают-компании, в которой мы с Валей едим вместе с комсоставом судна. А после обеда капитан Борис Иванович пригласил нас в капитанскую рубку на занятие, которое он проводил со старпомом и четырьмя помощниками капитана: сегодняшнее занятие посвящено было предстоящему проходу через пролив Босфор в Мраморное мо­ре. 3-й помощник Сергей Борисович Алексеенко, расстелив на столе подробнейшую лоцманскую карту Босфора со Стамбулом и его окрестностями, рас­сказал по карте о предстоящих лоцманских задачах.

 

Дома, в Одессе, мы купили на прощальный чай три торта, да и гости принесли еще два. Гости б`ольшую часть этих тортов не съели, и дня три я питался наполовину тортами. Это немного расстроило мой желудок.

И вот  — первый обед на судне: великолепное свиное жаркое, обильная порция, в основном мясо с картошкой, — но и жир тоже. Валя половину порции оставила, а я люблю свинину, но вкушать ее последние годы приходится редко из-за скудости нашего семейного бюджета, — а тут, наконец, дорвался, нажрался от пуза. Нехорошие ощущения в желудке долго не проходили; увидел в зеркале — оно на всю дверь каютного шкафа, — что толстею: скоро стану тоже “на всю дверь каютного шкафа”.

 

После обеда к нам в каюту постучали:

— Капитан просил передать вам, что подходим к Босфору.

Это был юный красавец, 4-й помощник капитана Игорь Александрович Якименко. Вообще на грузовом судне весь экипаж ходит в штатском, но сейчас, перед Босфором, 4-й  помощник был в форме, и она ему очень шла. ”Принял официальный вид перед пересечением турецкой границы”, — подумал я.

С биноклем и фотоаппаратом мы вышли на правое крыло капитанского мостика — пока вокруг расстилалась лишь водная гладь Черного моря. Но вот на горизонте показалась суша — ура, впервые в жизни мы пересекли, с севера на юг, наше родное Черное море! Между двумя гористыми кусками суши виднелась дыра, в которой море продолжалось, — это было устье Босфора: оно было похоже на устье широкой реки, вроде Днепра.

На верхней палубе, расположенной над капитанским мостиком, дежурный матрос поднял рядом с советским флагом и турецкий, а также поднял два сигнальных флага, означавших, как он объяснил нам, транзит. Потом сюда пришли и свободные от вахты практиканты Одесской мореходной школы: они так же, как и мы с Валей, были приятно возбуждены тем, что впервые в жизни проходили Босфор.

 

На лоцманской карте:

У входа в Босфор — два маяка. Один — на мысе Румели (правый берег), другой — на мысе Анадоли (левый берег).

 

Так вот оно легендарное Анатолийское побережье, на котором по пути в Колхиду высаживались когда-то аргонавты! В бинокль стали видны развалины древних крепостей и одноэтажные рыбацкие поселки, одинокие башенки мечетей, развалины старых крепостей. За мысом Румели — какой-то унылый городок с однообразной несколькоэтажной архитектурой, как в одесских Черемушках: ”Рабочий городок”, — подумал я. Как и в Одессе, — бетонные кубы у побережья для укрепления берега.

Вошли в Босфор. Вокруг “небоскреба” — нашего сухогруза — снуют “малоэтажки” — маленькие суда и суденышки; кажется, что мы вот-вот раздавим какое-нибудь из них. Чувствуем себя слоном в посудной лавке.

Борис Иванович, со старпомом и тремя помощниками (2-м, 3-м и 4-м — что же касается 1-го, то ведь он в действительности замполит и в навигации не участвует) — вся эта штурманская группа напряженно следит за броуновским движением в проливе и при помощи команд ”Столько-то румбов вправо!”, ”Столько-то румбов влево!”, ”Полный вперед!”, ”Самый малый назад!” искусно избегает чреватых крупными валютными штрафами столкновений.

— Движение как на шоссе, — озабоченно усмехнулся нам Борис Иванович.

Чем дальше, тем берега заселены все более густо: на заднем плане — однообразная многоэтажная архитектура рабочих пригородов Стамбула, зато на переднем плане, над самым проливом, — двух-четырехэтажные виллы (дачи?) с причудливой по форме и цвету архитектурой, иногда как из сказок Шехерезады, а кое-где и с красавицей-яхтой у аристократически помпезной парадной лестницы.

К нашему судну, продолжавшему свой ход, лихо подрулил турецкий катерок и прямо под висящим высоко над водой трапом притулился своим низеньким бортом к громадному борту сухогруза. Матросы сухогруза приспустили трап к борту катерка, и 4-й помощник в форме — так вот зачем он нарядился в форму! — спустился в катерок с кожаной папкой документов.

 

Мой дед Степан Хазарович Арзунян — в составе большой армянской семьи своего отца — бежал из турецкого города Сивас в российский город Одессу, как мне помнится по его рассказам, примерно в 1902 году. А примерно в 1920 году он побывал в Стамбуле — и вот в каком качестве: чтобы выжить в Одессе периода Гражданской войны, да еще и с большой семьей — у деда было шестеро детей, — он удачно осуществил небольшую контрабандную операцию.

Камешки для зажигалок были в России дефицитом. Дед договорился со знакомым моряком-армянином, который провел его на свое судно, идущее в Стамбул; на рейде Стамбула, чтобы не попасться турецким пограничникам, дед пересел на ожидавшую его лодку — как у бывшего гражданина Турции у него ведь не было там языкового барьера; в Стамбуле он по дешевке сделал оптовую закупку камешков для зажигалок; и с мешком зажигалок (по его словам) тем же способом вернулся в Одессу.

У меня, невыездного, этот рассказ деда о тайном, нелегальном преодолении им государственной границы всегда вызывал восторг, — и теперь, проходя на судне по Босфору мимо Стамбула, я с удовольствием как бы заново проигрывал в моей голове эту дерзкую авантюру деда.

По внешности турки очень напоминают моих многочисленных родственников-армян, и во мне непроизвольно возникают к ним родственные чувства; вообще я уверен, что в крови турецкого народа — много армянских генов, как и в крови армянского народа — много турецких (ну, точно так же, как у евреями с арабами, у русских с татарами, у испанцев с маврами, у римлян с германцами и т. д.). Но естественно, что армяне не могут простить туркам геноцид 1915 года и другие репрессии, и мне с детства памятна песенка, которую напевал мне дед на своем ломаном русском языке, поскольку армянского я не понимал:

— Чем турки будем резать?

Чем турки будем бить?

Кинджалом будем резать!

Кинджалом будем бить!

Похоже, что дед сам перевел эту песенку с армянского на русский — чего стоит, например, это словечко Кинджал!

Тем не менее как интернационалист и человек, осведомленный в какой-то мере в истории, я уважаю как христианскую культуру армян, так и мусульманскую культуру турок. Конечно, и геноцид 1915 года, и сумгаитский погром 1988 (а ведь азербайджанцы — близкие родственники турок) — тягчайшие преступления против человечества, не уступающие по своей зловредности германскому Холокосту или советскому ГУЛАГу; но я считаю, что дети и внуки — современные турки — не должны отвечать за преступления отцов и дедов — турок 1915 года, — а честные азербайджанцы не должны отвечать за преступления подонков своей национальности. Отнюдь не все турки и азербайджанцы — фанатики и убийцы, и призывать к ответу надо лишь тех, кто непосредственно совершал преступления, а не их потомков и не их народ.

В преддверии космической эры земляне должны воспитывать в себе умение ладить между собой — не в этом ли суть нового мышления за которое так ратует сейчас Горба­чев?

 

Мы проплыли под двумя громадными мостами через Босфор: новым и старым. Справа, на холмах, — по-азиатски роскошный центр Стамбула. Вот он — бывший Константинополь, столица древней Византии, второй Рим, передавший потом эстафету имперского величия (вместе с православием) третьему Риму — Москве.

— Как будто кто-то разворачивает перед нами театральные декорации, — сказала Валя.

 

Из “Судового журнала” (официального):

“0800. Подняли государственный флаг СССР.

1130. Начали прием балласта[6] в трюм ? 4 самотеком.

1504. Начали подготовку судна к следованию проливом Босфор. Сличили часы на мостике и в ЦПУ[7]. Согласовали ленты курсографа и реверсографа по времени и дате.

1550. Подняли государственный флаг Турции и флажный сигнал TQ[8].

1615. Вошли в пролив Босфор, перешли на карту ? 36129. Сообщили о входе в пролив в ЦПУ.

1625. К правому борту подошел катер карантинно-санитарной службы. Начали оформление карантинных формальностей.

1730. Связались по рации с агентом: посылка из Финляндии с гидротормозами для брашпиля[9] не пришла, поэтому следуем без остановки в Стамбуле.

1750. Вышли из пролива Босфор в Мраморное море”.

 

Вечером, не смотря на смог от большого города-порта, все равно Босфор со Стамбулом представляли собой сказочное, карнавальное зрелище. Особенно, когда — уже перед нашим выходом в Мраморное море — в домах и на улицах Стамбула стали зажигаться ночные огни.

 

На лоцманской карте:

При выходе из акватории порта Стамбул и Босфора, далеко справа, —  два маяка: на мысах Баба и Елкенкая; слева видны Принцевы острова.

В Мраморном море слева — остров Мармара (на этом и соседних островах с древности добывался мрамор). В проливе Дарданеллы — порт Чана­кал­ле.

 

 

МЕНЮ

Завтрак: ветчина, икра кабачковая, масло, чай

Обед: суп гречневый, отбивная, пюре картофельное, компот

Ужин: сосиски, вермишель, компот

Вечерний чай: джем сливовый, масло, чай

 

 

 

22 ноября

 

Наверное, не только Босфор, но и Дарданеллы — интересное зрелище, но мы их проспали ночью в каюте.

Мы живем в лоцманской каюте. Из наших иллюминаторов, метрах в восьми от нас, видно правое крыло капитанского мостика — мы находимся на одном уровне с ним. Благодаря соседству с мостиком Валя слышала ночью — через открытый иллюминатор, — как капитану сообщили:

— В 0151 вошли в пролив!

Это и были Дардданеллы.

Сейчас идем по Эгейскому морю. Чувствуется, что идем на юг: стало намного теплее, светит яркое солнце, цвет воды — темносиний. Берегов не видно, ни одного острова — водная пустыня. После вчерашнего смога в Босфоре приятно оказаться под чистым небом.

 

Борис Иванович дал мне лоцманскую карту Эгейского моря и солидную книгу в твердой обложке, которая называется ”Лоция Эгейского моря”. Это по сути справочник для капитанов с удобно систематизированными подробными сведениями об островах, проливах, заливах, портах, рейдах, мелях и т. п.

Из лоции я узнал, что в 1943 году от извержения вулкана один греческий остров изменил свое очертание, а второй и вообще исчез — не так же ли исчезла в свое время легендарная Атлантида? Узнал также, что в Эгейском море бывают миражи, но нам повидать их не посчастливилось, — кроме миража или реальности? — что мы с Валей плывем в Соединенные Штаты.

 

Из “Судового журнала” (официального):

“0500. Вышли из пролива Дарданеллы в Эгейское море.

1000. Учебная тревога “Человек за бортом!” (на роль тонущего за борт бросается деревянный ящик).

1012. Развернулись и вышли к месту падения (ящика). Погасили генерацию судна. Бот ? 1 спущен на воду, отошел от борта.

1020. Тонущий (ящик) выловлен на бот. Флаги О[10] спустили. Отбой учебной тревоги “Человек за бортом!”

 

По тому, как свободные от вахты моряки проводят свой вечерний досуг, команду можно условно разделить на две партии: киноманов и видикоманов.

Среди киноманов — люди постарше, в том числе и Борис Иванович. Фильмы подобраны, в основном, правдивые, натуралистические — и в то же время мрачные, тяжелые, словом перестроечные; бывают и неплохие зарубежные. Мы с Валей тоже примкнули к этой партии: в 2000 смотрим титры, и если фильм нас заинтересовал, смотрим его до конца, а если нет, уходим.

Молодежь же предпочитает видики, — главным образом, зарубежные: с драками, выстрелами, разбивающимися автомобилями и обнажающимися женщинами. Мы иногда по 5-10 минут смотрим эти видики, а на большее нас не хватает — из-за унылого однообразия их содержания, а вернее отсутствия такового.

 

Советское центральное телевидение регулярно показывает вояжирующих зарубеж представителей “свободных” профессий — журналистов, артистов, художников и т. п., — и у среднего телезрителя складывается впечатление, что все представители “свободных” профессий — это высокооплачиваемая, номенклатурная каста, включенная в систему спецснабжения и, конечно же, выездная. В действительности же 90% представителей “свободных” профессий, в том числе и я, — такие же низкооплачиваемые, общегастрономные и невыездные, как и он сам, этот средний телезритель.

Но вот — о чудо! — грянула горбачевская перестройка, вторая в моей жизни после хрущевской; а вообще с 1917 года, как я полагаю, четвертая (если считать первой перестройкой — буржуазно-демократическую, керенскую, а второй — большевистско-нэповскую, ленинскую, которые были задолго до моего рождения). И хоть я научен советской властью не принимать всерьез ее демократических деклараций, рассчитанных лишь на доверчивый зарубеж — вроде ”свободы сло­ва” в сталинской конституции, — но все же, чем черт не шутит, на этот раз я решил попытать счастья, а вернее позондировать почву. И, если надо — хоть и рискованно, — но поскандалить.

Занялся самовнушением, набрался храбрости и с агрессивным настроением ринулся в ОВИР.

Кстати, само слово-аббревиатуру ОВИР большинство советских людей воспринимают как не вполне наше, а скорее их, — связанное с нашим предательством и их шпионством. Но вот мне пришлось усвоить, а потом и привыкнуть к реальному значению этой аббревиатуры: Отдел Виз И Регистраций райисполкома (горисполкома и т. д.). К моему удивлению, оказалось, что через ОВИР оформляют документы не только ”предатели и шпионы”, — но даже и сама идейная, твердокаменная номенклатура.

 

На лоцманской карте:

Слева от нас — остров Лесбос (древнейшая в истории столица лесбиянок). Затем проходим между островами Эвбея и Андрос, с мысом Кафирефс; миновав проливы Кеос и Элафонисос, с мысом Тенарон, выходим в Средиземное море.

 

При моем кабинетном образе жизни литератора, я никогда не забываю и о необходимости регулярных физических нагрузок, — поэтому я захватил с собой из дому как скакалку, так и две ракетки и китайские шарики для настольного тенниса, по которому у меня был когда-то первый разряд. В условиях 3-недельного заточения на ограниченной площади судна, я решил ежедневно проводить в спортзале от получаса до полутора часов, то ли играя в настольный теннис, — если находится партнер, — то ли выполняя мой сложившийся еще в Одессе комплекс гимнастических упражнений: отжимания, угол, горизонталка, мостик, бокс с воображаемым партнером, различного рода прыжки через скакалку.

И с первого дня на судне я стал неукоснительно осуществлять этот план, быстро приучив тех членов команды, которые тоже, как и я, были любителями спортзала, не обращать на меня внимания. Особенно мне запомнился один парень, лет тридцати, время тренировок с которым у меня часто совпадало, но который, в отличие от меня, б`ольшую часть времени уделял модным сейчас спортивным упражнениям в стиле кикбоксинга.

Надо сказать, что эта моя ежедневная спортивная дисциплинированность действительно помогла мне — скажем так — достойно переносить перегрузки морского быта, включая прежде всего качку.

 

МЕНЮ

Завтрак: какао, сыр, масло, чай

Обед: бульон с лапшой, курица, картофель жареный, компот

Ужин: омлет с колбасой, компот

Вечерний чай: повидло персиковое, масло, чай

 

 

 

23 ноября

 

Идем в Ионическом море. Это, привычное с детства название на географической карте, наконец-то, воплотилось для нас с Валей в реальные морские волны цвета темносинего бархата — ”сине море” русских сказок, — с белыми барашками брызгов. На карте Ионическое море маленькое, с множеством островов, — а в действительности мы идем по безбрежной водной пустыне, никакой суши не видно... Яркое южное солнце, теплый южный ветер.

Ночью — необычно богатое звездами небо, такое небо я видел раньше лишь в книжных иллюстрациях. Звезд в южном небе в несколько раз больше, чем в северном: между самыми яркими, видимыми и на севере, — множество менее ярких, разной степени яркости, от бледных точек, вроде манной крупы, до совсем уж еле угадываемых, вроде комнатных пылинок.

Южное небо кажется более черным и глубоким, в нем более явно ощущается дыхание космической бездны. А контраст бездны и мириада звездных огоньков в ней вызывает ощущение какого-то веселого шумного карнавала Вселенной. Казалось, что я слышу в этом небе голоса и музыку Космической Жизни.

Глотнул я этого хмельного неба, и не хотелось идти в каюту спать, — а хотелось пить и пить это космическое буйство жизни, хотелось упасть в эту ликующую бездну и слиться с ней.

 

СУХОГРУЗ

“АКАДЕМИК БЛАГОНРАВОВ”

 

Спецификация

Длина наибольшая..........................................................................................................   215 м

Ширина наибольшая........................................................................................................    31 м

Осадка.................................................................................................................................   12 м

Высота от нулевой линии до клотика..........................................................................    47 м

Водоизмещение............................................................................................................    66000 т

 

Состав дедвейта[11]

Тяжелое топливо............................................................................................................2195 т

Дизельное топливо...........................................................................................................255 т

Смазочное масло.................................................................................................................70 т

Котельная вода...................................................................................................................50 т

Пресная вода.....................................................................................................................354 т

Продовольствие..................................................................................................................13 т

Экипаж с багажом................................................................................................................5 т

Перевозимый груз........................................................................................................49717 т

 

Якорь (4 шт.)..................................................................................................... 9,5 т х 4 = 38 т

Якорная цепь (4 шт.)........................................................................................ 20 т х 4 = 80 т

 

Главная энергетическая установка...................................................................   15200 л. с.

(Иначе говоря, нашу телегу тянет как бы гигантский табун в 15200 лошадей)

 

Капитанская каюта

“Капитан размещен в блок-каюте, состоящей из кабинета, салона, спальни, буфетной, санблока с ванной, тамбуров”.

 

 

 

На громадном современном судне, при сравнительно спокойном море, баллов до 5, чувствуешь не столько качку, сколько вибрацию от мощного мотора; если сравнивать с городским транспортом, то едешь не как в автобусе или троллейбусе, а как в рельсовом транспорте: трамвае или метро. Но сегодня, наряду с привычной уже вибрацией мы впервые почувствовали небольшую качку, которая, слава Богу, не мешает мне диктовать, а Вале — писать.

Вообще Валя заранее по-детски боялась качки, но пока — тьфу, тьфу! — за работой забыла обращать на нее внимание (не удовольствовавшись продиктованными мной только что ”тьфу, тьфу!”, она еще постучала три раза костяшками пальцев по письменному столу). Впрочем, она пишет сидя, а я диктую, расхаживая по каюте, — благо лоцманская каюта, в которую нас поместили, пожалуй, не меньше моего рабочего кабинета дома, в Одессе; а если бы Валя сейчас не сидела, а ходила, как я, то почувствовала бы, что ее заносит, как будто на завтрак мы пили не таллинское молоко, а ереванский коньяк.

 

Перед отплытием я был озабочен тем, чем мы заполним 22 дня на судне и как будем спасаться от гипокинезии в маленькой каютке.

Дело в том, что, хоть когда-то я и плавал на небольшом пассажирско-грузовом судне, по маршруту Одесса — Сочи, с моим дедом Степаном Хазаровичем Арзуняном, где он работал продавцом газированной воды (мне было тогда  лет 16), — но вот современные грузовые суда я видел лишь с причала. Оказалось же, что в современном грузовом судне — и каюта большая (правда, нам дали комсоставовскую — лоцманскую каюту); и суд­но громадное — как хороший квартал Одессы; и жилая пристройка многоэтажная — как с лестницами, так и с лифтом; есть и спортзал, и бассейн — в общем, гипокинезии меньше, чем даже дома, в Одессе, когда я во время литературного вдохновения по несколько дней не выхожу из квартиры.

Что же касается проблемы, чем заполнить время, то проблема оказалась противоположной: времени не хватает. Хочется и посмотреть в бинокль на материки, с их прибрежными поселками и городами непривычной, туземной архитектуры, с их храмами разных религий, с их величественными развалинами крепостей, от которых веет древней историей; посмотреть на дельфинов и чаек, долго провожающих наше судно; посмотреть на разнокалиберные суда и суденышки, идущие под разными флагами. Хочется и попрыгать в настольный теннис; и о многом расспросить Бориса Ивановича, который с подкупающей благожелательностью идет на такие разговоры, несмотря на большую занятность, особенно при прохождении проливов, — а именно в таких местах и возникает у меня множество вопросов; и посмотреть видиофильм в кают-компании или кино в матросской столовой, которая по совместительству оборудована в кинотеатр: вчера, например, сначала смотрели по телевизору какую-то рекламно-информаци­онную греческую передачу, а затем — в кинотеатре — неплохой американский фильм ”Клуб Коттон” с паузами между частями, как в сельском клубе.

А ведь надо и работать — писать; это же не отпуск — тогда надо было бы плыть на круизном, а не на грузовом судне: тут все работают, так что даже как-то стыдно быть белой вороной. И вот мы пишем с Валей этот ”Судовой журнал пассажира”, и хоть работаем по много часов в день, но успеваем записать далеко не все, что хотелось бы зафиксировать, — ну, слава Богу, хоть главное зафиксируем.

 

По судовому радио передали:

— В 2100 стрелки судовых часов буду переведены на час назад и установлены по второму восточному часовому поясу. Разница с Москвой составит 1 час.

Эти регулярные сообщения судового радио о часовых поясах лишь подчеркивают масштабность нашего путешествия. В день перехода в другой часовой пояс сутки оказываются по 25 часов, — а вот когда, возвращаясь, будем пересекать эти часовые пояса в обратном направлении, тогда мы как бы возвратим эти лишние часы: в день пересечения часового пояса сутки будут составлять по 23 часа. В связи с этим в голове рождается что-то вроде анекдота — недаром ведь я собрал их дома, в Одессе, целую картотеку.[12]

”Армянское радио спрашивают:

— Что означает слово невозвращенец?

 

Дрейф[13]

 

опять легли мы в дрейф

опять ремонт мотора

исчез за судном шлейф

стоим среди простора

 

и сразу жуть берет

а снова заведется?

сердито шторм ревет

волнами в судно бьется

 

когда такой аврал

то всей команде трудно

катит за валом вал

раскачивая судно

 

механикам дан срок

чтоб через час в дорогу

плавучий островок

дрейфует понемногу

 

...и вот мы на ходу

в вибрации и гуле

механики в поту

но и зато в отгуле

 

Армянское радио отвечает:

— Это когда советский человек не возвращается из Соединенных Штатов, объясняя свой поступок нежеланием возвратить обратно добавленные к суткам часы”.

Одновременный перевод стрелок на судне важен по той же причине, что и перевод стрелок на суше при переходе на летнее время, — чтобы не дезорганизовать всю жизнь команды.