«Первые впечатления»,

«Разговор в Инвуд-Хилл-парке»,

«Ньюйорк глазами одессита»

и «Агония пишущей машинки»

 

 

Вид с крыши Эмпайр-стейт-билдинг. Фото автора (2002).

 

Первые впечатления

 

Сейл

Как-то под вечер я спешил на деловую встречу по 2-й авеню. Кварталов двадцать этой авеню были закрыты для транспорта синими деревянными козлами со словами “Police line” (такими коз­лами огораживают в Нью-Йорке дороги при каких-либо массовых мероприятиях). На мостовой и тротуарах как раз ликвидирова­лись и упаковывались сотни лавочек — тут явно была сегодня ярмарка, и я оказался на ее закрытии.

Вдруг вижу: на тротуаре, около большого промтоварного магазина, — толпа. Люди весело возбуждены, мечутся, смеются; у многих в руках — вороха различной одежды: пиджаки, трусы, жакеты, шляпы, футболки, юбки, шарфы, блузки, галстуки, плащи, купальники, джинсы, лифчики, куртки, колготки, шорты... Вклинившись в толпу, я увидел в середине ее гору такой одежды; люди нагибались, перебирали, находили подходящие вещи — и уходили с ними. Тотчас им на смену приходили другие люди. Бесплатная раздача!

Тут, видимо, был сейл? А не проданное на сейле хозяин не захотел забирать обратно (в условиях рыночной экономики, транспорт и хранение обойдутся дороже) — и объявил:

— Free!

Представляю, как у нас, в Советском Союзе, началась бы драка: люди озверели от вечного дефицита. А тут наоборот: у всех все есть, бесплатная раздача — обыденное дело, и люди относятся к ней не столько практически, сколько с весельем. Каждый отбирает себе вещи, но не подошедшие не просто оставляет в куче, а подбрасывает вверх, и они падают кому-нибудь на голову — мне на голову тоже падали. Вокруг шутки, подтруниванья, примериванья. Некоторые загрузились высоким ворохом одежды и направляются с ней домой — наверно, живут где-то рядом. Некоторые — явно выше среднего класса, но тоже не гнушаются что-то найти себе: и денежные американцы, как правило, не упускают шанса сэкономить или получить бесплатно все, что можно, — хотя тут же могут выбросить большие деньги на прихоть.

Плотный блондин лет тридцати, в мультипликационно разноцветной футболке и белых шортах, возбужден больше других — похоже, что подогрел себя спиртным. Он не ищет вещи, а мечется в толпе и вокруг нее, что-то выкрикивая. Моего английского мало, чтобы понять, что он выкрикивает — может, и на жаргоне; судя по всему, он забавляется ситуацией со стороны и что-то хохмит — скорей всего, непочтительное по отношению к толпе, хватающей бесплатные вещи.

Вот он стоит рядом с продавщицей (или хозяйкой) промтоварного магазина, вышедшей поглазеть на это зрелище; о чем-то говорит с ней. Видимо, сейл был от этого же магазина, поэтому и продавщица, и он не интересуются вещами — ведь они же, видимо, и выставили их на раздачу.

Кто-то снимает этот восторг бесплатного потребительства видеокамерой.

“Что делать? — подумал я. — Мне-то бесплатная одежда отнюдь не помешала бы. Но я ведь иду на деловое свидание. Правда, несколько вещей поместятся в мою сумку. Что бы взять?” И я вспомнил, что не захватил с собой из Одессы безрукавок, а начинается лето. Подошел к горе одежды и даже почти не нагибался, как другие (заело вдруг ложное совковое самолюбие?), — а просто стоял и ловил то, что само летело в руки. Из вещей 50, попавших мне в руки, отобрал три безрукавки, показавшиеся мне более или менее симпатичными, и темносиние шорты с белой надписью “Holy name Jesus” — шорты я тоже не захватил из Одессы.

Послышалась русская речь; двое мужчин — явно недавние эмигранты — нахватывали вещи для своих семейств: мужские, женские, детские. Седая китаянка набрала уже десятки вещей и сосредоточенно отбирает еще — наверно, не из богатых и семья большая.

Плотный блондин, подогретый спиртным, делал теперь круги вокруг толпы, нагло приплясывая и что-то там улюлюкая по-английски.

Тут к продавщице, стоявшей у входа в промтоварный магазин, подошел откуда-то мужчина в темном костюме и, тихо посоветовавшись с продавщицей, громко объявил толпе:

— Через пять минут все невыбранное сгребем в мусор!

Толпа засуетилась еще более лихорадочно и весело. Седая китаянка набрала уже гору вещей, как вдруг этот плотный блондин подскакивает к ней — и трах рукой по ее горе! Гора разлетелась .

“Вот пьяный дурак! — подумал я, продолжая между тем искать себе безрукавки. — Почтенная женщина годится ему в матери. Разве ему понять чужую нужду!” Но перевести это мое возмущение на английский язык я не мог и обречен был смолчать.

Китаянка тоже не возмущалась; ни слова не говоря, она сразу же пододвинула обратно не отлетевшую часть своих вещей и, спеша возместить потерю, стала отбирать к ним еще. А плотный блондин уже забыл о ней и снова кружился вокруг толпы, продолжая приплясывать и улюлюкать.

Но вот толпа отпрянула от вещей, служащие затолкали оставшееся — штук 200 — в черные мусорные мешки; все это заняло минуты три. И бесплатной раздачи как не бывало.

Я запихал добычу в сумку и пошел на свое деловое свидание.

Сейчас пишу эти строки, сидя в одной из тех трех безрукавок, — ну, разве надо было везти из Одессы, паковать, тас­кать, когда в Нью-Йорке это буквально свалилось на меня с неба .

 

Гарбидж

Когда я приехал в Штаты и стал встречаться с друзьями-эмигрантами, то я часто слышал из их уст одно непонятное мне слово — очевидно, английское, — которое они почему-то вставляли в русскую речь, не переводя, как будто у этого слова не было русского эквивалента :

— О, у вас такое удобное кресло! Где вы его купили?

— Оно из гарбиджа.

Или:

— О, у вас появился еще один телевизор! Из гарбиджа?

— Да, из гарбиджа.

...— Что означает гарбидж? — спрашивал я.

Вежливые в остальном, тут друзья вели себя не вполне вежливо; вместо ответа, отводили от меня взгляд и обменивались загадочными улыбками. А звучало все это о гарбидже так же, как, например: “Откуда у вас такое модное платье?” — “От Диора”. — “А такое экстравагантное пальто?” — “Тоже от Диора”.

Но как-то я, наконец, добился ответа — хотя и не совсем ясно­го:

— Гарбидж — это то, что американцы выставляют.

— Выставочный образец?

— Нет, выставляют вещи, которые им больше не нужны, — чтобы ими могли воспользоваться те, кому они нужны.

— Где же они их выставляют? — я сразу же представил себе что-­то вроде специальных выставочных залов.

— Как где? На улице.

— ?

Придя домой, я стал искать в англо-русском словаре, пробуя различные варианты, как всегда, неоднозначного английского спеллинга — и, хоть и не сразу, но нашел: garbage — мусор.

Вот тебе и на! Неужели американцы выбрасывают такие хорошие вещи, как то кресло и тот телевизор, — в мусор?

Теперь понятно, почему наши эмигранты предпочитают не переводить это слово на русский — по-английски оно не так уязвляет их самолюбие. Представьте себе, как бы это звучало;

— О, у вас такое удобное кресло! Где вы его купили?

— Оно из мусора.

Nonsense!

 ...Самое удивительное в американском гарбидже — для тех, кто впервые видит его, — это бытовые предметы, прежде всего мебель.

Жизненный уровень большинства американцев позволяет им обновлять мебель довольно часто (кроме, конечно, старинной, антикварной мебели). К тому же при смене квартиры — а ее меняют тут многократно в течение жизни — старую мебель почти не перевозят в новую квартиру: она идет в гарбидж. Мебель не принято ремонтировать, и мебельных комиссионных я не встречал. Меняют мебель не столько из-за изношенности, сколько потому, что она надоела (видимо, это “надоело” по отношению к мебели — вообще в природе человека: советские люди, не имея возможности часто менять мебель, ограничиваются тем, что просто делают так называемые “перестановки”). В результате, наряду с поломанной, порванной и потертой мебелью, в тротуарном гарбидже — тем более в преобладающих тут кварталах особняков — немало и совершенно целой, практически почти новой мебели, за которую в Союзе надо было бы еще хорошо заплатить в комиссионном магазине .

Вот фотография, сделанная мной в доме, где я живу.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Выставленное в общем коридоре. Фото автора (2004).

 

По пути в подвал, так сказать "официальное" место для гарбиджа, выбрасываемая мебель задерживается иногда в общем коридоре — в ожидании помощников для такскания; и уже тут она как бы приобретает статус гарбиджа: любой желающий может забрать ее себе. В данном же случпе вывесили предупредительную записку: "Диван будет перенесен в квартиру 4К в воскресение вечером. Спасибо." Тем самым дали знать, что это не гарбидж, а временное пристанище — может быть, из-за ремонта в квартире, — чтобы кто-нибудь по незнанию не утащил.

Так же, как мебель, американцы выбрасывают и телевизоры, холодильники, газовые плиты, стиральные машины, пылесосы... Иногда они полностью в рабочем состоянии; чаще же в них надо или заменить предохранитель, или припаять новый провод.

Конечно, наши эмигранты, особенно начинающие, которые еще не нашли работу, — впрочем, как и коренные американцы из относительно бедных слоев населения (студенты, молодые семьи, инвалиды, пенсионеры), — широко пользуются этим всеамериканским бесплатным универмагом фирмы “Гарбидж”. За месяц можно вполне обставить квартиру неплохой подержаной мебелью — правда, как правило, разношерстной, некомплектной — и обзавестись многими другими необходимыми в хозяйстве предметами.

Психологически в Штатах, с их разветвленной системой всякого рода безвозмездных пособий и раздач, вторичное использование гарбиджа не воспринимается как нечто постыдное. В ожидании поезда метро многие вытаскивают из урн выброшенные газеты и журналы — и читают; в вагонах метро на полу и на сидениях тоже валяются газеты и журналы, которые тоже поднимают — и читают. Утаскивание из тротуарного гарбиджа каких-либо предметов домой — ежедневное зрелище на американских улицах.

Делая ежевечерний моцион, мы с Валей часто видим в тротуарном гарбидже хорошие вещи. Но у нас нет своего жилья — мы живем у друзей, — и нам некуда нести эти вещи. Мы звоним по телефону кому-либо из знакомых — начинающих эмигрантов, имеющих уже свое жилье, и потом встречаем наши находки у них дома.

...А вот штришок — уже как бы и не о гарбидже, но тем не менее где-то близко к этой теме.

В шестиэтажном доме, в котором мы живем, на столик в вестибюле первого этажа принято выкладывать ставшие ненужными кому-либо книги, а иногда и носильные вещи, посуду, предусмотрительно перед этим постиранные (помытые), — для любого желающего. Все или почти все проходящие — в данном доме не живут миллионеры — просматривают выложенное и что-то берут себе. Мы с Валей тоже брали — в основном, книги, но и кое-что из вещей, посуды, которые Валя, на всякий случай, еще раз “простирнула” (помыла).

 

На тему гарбиджа в моей голове нарисовался такой сюжетик:

Отставной майор одесской милиции, никогда не выезжавший раньше заграницу, поддавшись настроениям Перестройки, съездил в гости в Нью-Йорк — и впервые увидел тут гарбидж. Вернувшись в Одессу, он  встретился с отставным капитанов дальнего плавания, которого он 30 лет назад посадил в тюрьму за контрабанду, и с тех пор они стали друзьями; и вот эти два отставника организовали кооператив. Купили списанный Черноморским пароходством на слом сухогруз “Светлое буду­щее”, отремонтировали его — и поплыли в Нью-Йорк. Тут, в Нью-Йорке, они порыскали некоторое время по гарбиджу, заполнили им свой сухогруз, соответственно переименовав его со “Светлого будущего” на “Santa Garbage”, — и повезли на продажу в Одессу. Но, пересекая в обратном направлении Атлантику, они попали в ураган, и старый сухогруз “Santa Garbage” пошел ко дну. Когда майор вынырнул, он увидел вынырнувшего уже капитана, который, указав пальцем на проплывающий мимо гарбидж с утонувшего судна — кресла, столы, шкафы, — закричал:

— Мусор! Мусор!

И майор вспомнила как 30 лет назад этот же задержанный им за контрабанду юный матрос дальнего плавания кричал ему в лицо, тоже юному еще сержанту милиции:

— Мусор! Мусор!..

Впрочем, жанр гротеска не вполне подходит к высокой теме гарбиджа. Удивляюсь, что на один эмигрантский поэт не написал пока о гарбидже поэму — но, думаю, что такая поэма все же будет написана.

 

По сути слово гарбидж, попав из английского — в американский диалект русского языка, несколько изменило свое значение. Русские эмигранты отнюдь не отказались и от слова мусор, а просто разделили между этими двумя словами “сферы влияния”: мусор — это ни на что не пригодные отходы, а гарбидж — это выставленные за ненадобностью предметы, пригодные, если кому-либо необходимо, для вторичного использования. Так что у слова гарбидж действительно нет прямого русского эквивалента, и оно удовлетворяет вновь возникшую лексическую потребность.

 

 

Разговор в Инвуд-Хилл-парке

 

Встреча

Я живу в северном Манхэттене. После ужина часто делаю вместе с женой моцион по находящемуся невдалеке от нашего дома Инвуд-Хилл-парку.

Осенью и зимой, когда дни коротки, наш с женой моцион по парку происходит уже при электрическом освещении. В последние годы это представляется безопасным: при электрическом освещении тут можно встретить как бегунов (к которым несколько раз в неделю отношусь и я), так и бегунь; мамы катят в колясках своих детей (иногда катят тоже на бегу, — сочетая так сказать приятное с полезным); собачники выгуливают своих собак... И вообще, кого только не встретишь вечером в этом парке.

Недавно мы с женой обратили внимание на новых завсегдатаев парка — русско­язычную интеллигентную пару. Разговорились.

Гости из Москвы. Бывший советский дипломат и нынешний политик-демократ Вячеслав Александрович Усачев; жена — художник по тканям Нина Георгиевна Борбат. Приехали в гости к живущей сейчас в Инвуде дочке Иоланте, которая замужем за из­дателем учебников американцем ирландского происхождения Майклом О'Нилом.

Вообще к гостям из бывшего Советского Союза у меня отношение несколько настороженное: не из партократов ли или кагебистов?

В семье моих родителей было двое сыновей: я и мой брат. И я горжусь тем, что, хотя все трое мужчин семьи — включая отца — занимали должности, доступные, как правило, лишь членам партии (отец был главным инженерором управления по строительству крекинг-заводов, брат — гипом по пожарной автоматике, а я — журналистом по науке и технике), — однако всем нам удалось нелояльно избежать член­ства в партии; моя же нелояльность усугублялась еще и тем, что я писал несоцреалистические стихи и прозу для самиздата...

В то же время как члену Союза журналистов мне приходилось интервьюировать иногда представителей руководящей советской элиты: директоров предприятий, ректоров институтов и др.; и я ясно видел, что, хотя большинство из них — ханжи-партократы, тем не менее меньшинство — честные, здравомыслящие специалисты, которых сравнительно мало испортило вынужденное, ради карьеры, членство в партии. Именно это меньшинство руководителей и инициировало в конце 80-х годов горбачевскую перестройку.

К этому меньшинству относился, очевидно, и Вячеслав Александрович Усачев.

 

Антипропагандистский опыт

Всему миру известен уникальный Централ-парк в Нью-Йорке — одно из чудес света, на мой взгляд. Но в этой столице мира есть и еще несколько, хотя и менее известных, но также уникальных парков; и один из них — Инвуд-Хилл-парк.

Кроме обычных стадионов, детской площадки и площадки для выгуливания собак, б`ольшая часть парка — это кусок старого индейского леса с громадными скалами вулканического происхождения, более внушительными чем в Централ-парке; примыкающая к парку улица так и называется: Индиан-роуд (Дорога индейцев). На краю леса — памятный камень, с надписью о том, что в 1626 г. на этом месте принципал Питер Минуит купил у индейцев Манхэттен за 60 гульденов.

Этим лесом кончается Манхэттен, и прямо из леса как бы вырастает громадная ме­таллическая конструкция автомобильного моста Генри-Хадсон-Бридж, соединяющего Манхэттен с Ривердэйлом — аристократическим районом Бронкса. Под Генри-Хадсон-Бридж находится еще маленький разводной паромный мостик, который не мешает судоходству и сводится лишь тогда, когда по нему проходит поезд «Амтрэк», идущий в Кана­ду. Под мостами — Гарлем-ривер, сразу же за мостом соединяющаяся с рекой Гудзон. А залив Гарлем-ривер, с плавающими в нем дикими утками и гусями, цаплями и лебедями, составляет наиболее живописную часть Инвуд-Хилл-парка.

В заливе имеется небольшой островок, который по окружности можно обойти за десять минут, — это тоже часть парка: с аллеями, скамейками, стадионом, одноэтажным зданием Экологического центра и двумя живописными мостиками, соединяющими островок с островом, т. е. с основной частью парка, находящейся на острове Манхэттен.

Вот на этом вдохновляющем фоне и проходили мои многократные встречи с Вячеславом &